Они о нас

Голосования

В конституции РФ отсутствует упоминание о государствообразующей роли русского народа. Как лучше исправить это и нужно ли это делать?







Итоги

БЕЛЫЙ ВОИН БАРОН ФОН УНГЕРН-ШТЕРНБЕРГ

Внимание, откроется в новом окне. PDFПечатьE-mail

№85/2002

«Кромешный Унгерн, Светозарный Вождь, к тебе, мой Царь, полки свои вели» это строки из замечательного стихотворения «Парсифаль» современного русского поэта Алексея Широпаева. «Кромешный Унгерн» — «кромешниками» в 16 веке именовали опричников первого русского Царя Иоанна Грозного. Барон Роман Федорович фон Унгерн-Штернберг считал себя в полном смысле опричником последнего мистического русского Царя Михаила II, Государя, удерживающего имперское пространство от натиска сил распада и расовой деградации… (О «великом князе Михаиле», который восстанет в последние времена против сатанинских сил хаоса и тьмы, с которыми, безусловно, ассоциировался в 1920-е гг. большевистский режим, говорилось в Книге Св.Пророка Даниила: «И восстанет в то время Михаил, князь великий, стоящий за сынов народа своего; и наступит время тяжкое, какого не бывало с тех пор, как существуют люди, до сего времени; но спасутся в это время из народа твоего все, которые найдены будут записанными в книге». (Книга Св. Пророка Даниила, ХII, 1). «Последним опричником последнего Царя» барон Унгерн оставался до самого конца своей жизни, до того, как пуля чекистского палача не оборвала его земное странствие.

...Когда в 1956 г. Хрущёв узнал, что правительство ФРГ собирается назначить послом в СССР представителя одной из ветвей древнего рода Унгернов, то ответ его был категоричен: «Нет! Был у нас один Унгерн, и хватит». Столь бурную реакцию Хрущева нетрудно понять, если вспомнить историю Гражданской войны, в которой отличился дальний родственник несостоявшегося посла, казачий офицер, барон Роман Фёдорович фон Унгерн-Штернберг, своей отвагою заслуживший у монголов титул Бога Войны, Махагалы, возродившегося в человеческом теле. (Заметим, что за полтора века до этого монголы объявили российскую Императрицу Екатерину II  «воплощением Белой Тары» – всевидящей богини милосердия. С тех пор все Государи из Династии Романовых считались у монголов воплощениями Белой Тары – К.М.).

Роберт-Николай-Максимилиан фон Унгерн-Штернберг родился 29 декабря 1885 года в австрийском городе Грац. Спустя два года Унгерны переехали в Ревель, где и остались жить. Очевидно, что причиной тому была «дхарма» «Бога Войны». И неважно, что будущий грозный воин родился на другом краю света. Колесо сансары, раскручиваясь, доставит бренное тело туда, где ему суждено совершить великие подвиги.

В 1896 году по выбору матери баронет отправился учиться в петербургский Морской корпус. При поступлении юноша изменил имя на русское — Роман Фёдорович. Новое имя ассоциировалось и с Царствующей Фамилией, и с именами древнерусских князей, и с Римской Империей… К концу жизни оно стало казаться как нельзя более подходящим его обладателю, чьё презрение к смерти, воинственность и безпредельная преданность свергнутой династии Романовых были широко известны.

Однако военным моряком Унгерн не стал. Едва началась война с Японией, он решил ехать на фронт и за год до выпуска поступил рядовым в пехотный полк. Так фон Унгерн-Штернберг впервые побывал на Дальнем Востоке, следуя путями Божественного промысла. Повоевать в тот раз не пришлось и, вернувшись в Санкт-Петербург, Унгерн поступил в Павловское пехотное училище. В 1908 г., в чине хорунжего, он выехал в расположение I-го Аргунского полка Забайкальского казачьего войска. Базировался полк уже не в долине реки Аргун, как во времена Кавказских войн, а на железнодорожной станции Даурия, между Читой и китайской границей.

В 1918 году ему, ветерану Первой Мировой войны, имевшему четыре ранения, Георгиевский крест и орден святой Анны 3-й степени, полновластный правитель Дальнего Востока генерал Семёнов предоставил Даурию на правах феодального владения. Здесь и расцвёл Бог Войны, в полном соответствии с каноном. А он таков: свирепое божество, дхармапала, стоящее на защите буддизма, не знает жалости к врагу. На храмовых росписях коронованный пятью черепами Махагала изображается по колено в крови; на левой руке висит лук, в пальцах сжимает сердце и почки врагов; правой рукой, испускающей пламя, он держит меч, упираясь им в небо. Рот страшно открыт, четыре острых клыка обнажены, брови и усы пламенеют, как огонь при конце мiра. Вокруг лежат кости врагов... Лучшими друзьями Махагалы являются волки и совы.

Образ  довольно мрачный. Но на то он и образ. Проявления его в нашем материальном мiре проходили с поправкой на местные условия. Сходство, тем не менее, очевидно. Барон Унгерн был рыжим, его усы, брови (а также бородка) действительно пламенели. Женщинами, как и подобает высшему существу, не интересовался. Единственной его усладой были «упоение в бою и жажда битвы на краю». В атаку Махагала скакал с застывшими глазами, оскалившись и качаясь в седле. При этом водку не пил и наркотики не употреблял. Он любил свою войну. Без неё действительность казалась пресной. С обывательской точки зрения, фон Унгерн-Штернберг обладал извращённым чувством жизни, но смертным разумом как постичь Божественный Промысел?

Предназначением рода Унгернов было служение. Волею судьбы предки барона служили Ричарду Львиное Сердце, Тевтонскому ордену Германии, наконец, Российской Империи. Сам барон однажды заметил, что «восемнадцать поколений его предков погибли в боях, на его долю должен выпасть тот же удел». Такая способность к самоотверженному, безкорыстному служению всегда отличала и отличает истинного аристократа от так называемой «политической элиты». И после прихода к власти большевиков барон Роман Федорович фон Унгерн-Штернберг одним из первых вступает в непримиримую борьбу с большевизмом, подняв знамя со священным знаком Свастики.

Унгерн приступил к формированию Азиатской дивизии, основу которой составляли монгольские и бурятские всадники, но всё управление возглавляли и контролировали русские офицеры. Сам барон сумел хорошо почувствовать и понять дух и обычаи монголов. «Любовь Унгерна к монголам предопределила традиционную в системах такого рода ненависть к евреям», — пишет современный исследователь жизни барона Л. Юзефович. – «Первые несли в себе божественное начало, вторые — дьявольское. Одни были воплощением всех традиционных добродетелей прошлого, другие — всех пороков современности». Монголы были прирожденными мистиками, как и сам Унгерн, евреи — крайними рационалистами, и в этом качестве олицетворяли собой всё, что ему было ненавистно в прогнившей цивилизации ХХ в. Унгерн казался воплощением рыцарской средневековой Европы, но вместе с тем он был и плотью от плоти своей среды и эпохи. Его отвращение к современному мiру было скорее интуитивным, чем интеллектуальным. Но весьма сходные с чувствами Унгерна мысли о «Европе – острове мёртвых» (А. Блок), о гибели цивилизации Воина и Героя и всеевропейском торжестве циничной торгашеской цивилизации параграфа, расчета, продажности и лицемерия, говорили в разное время священник Павел Флоренский, философы Константин Леонтьев, Освальд Шпенглер, Юлиус Эвола, поэт Примо-де-Ривера, писатель Антуан де Сент-Экзюпери, русские евразийцы, испанские фалангисты и, разумеется, немецкие национал-социалисты.

Но вернёмся в 1918 г. Два года Унгерн провёл в Даурии, облагая  фактически средневековой данью проходившие через его станцию поезда. Туземный корпус надо было на что-то содержать, а производить полноценное финансирование атаман Семёнов не мог. Поэтому реквизированные из поездов товары отправлялись в Харбин, где продавались через торговых агентов. На вырученные средства закупались продукты, снаряжение, обувь. Узнав, что в Чите собираются печатать бумажные деньги, барон ввёл в своём майорате монеты из вольфрама с местных рудников. Выписал японскую чеканную машину, собственноручно нарисовал эмблематику.

Власть Унгерна была абсолютной. Только такая власть могла быть гарантом хоть какого-то порядка среди охвативших Россию всеобщего хаоса, продажности и большевистского озверения. Дисциплина поддерживалась чрезвычайно жестокими методами. Офицеры в возрасте и немалых чинах прятались под телеги, чтобы не попасться ему на глаза в пьяном виде. Вообще, сам Унгерн ещё со времён Первой мiровой войны старался избегать офицерского общества. К рядовым же солдатам и казакам он относился исключительно хорошо, заслужив у них прозвище «дедушка». Офицера же, замочившего при переправе запасы муки он приказал утопить в реке, а одного из интендантов заставил съесть всю пробу недоброкачественного сена. (Интересно, что такое же отношение к офицерским и нижним чинам было характерно и для Императора Павла I – К.М.) Телесные наказания были нормой. Самой распространённой экзекуцией стали «бамбуки» — избиение берёзовыми палками, при котором от тела наказуемого отваливались куски мяса. Дезертиров, саботажников, вороватых торговцев забивали насмерть. «Комиссаров, коммунистов и евреев уничтожать вместе с семьями. Всё имущество их конфисковывать», — писал барон в знаменитом Приказе русским отрядам на территории советской Сибири № 15 от 21 мая 1921 г. Трупы казнённых не хоронили. Их отвозили в сопки и оставляли на поживу зверям. С наступлением темноты окрестности Даурии оглашались жутким воем волков и одичавших собак. Их не боялся только фон Унгерн-Штернберг. Просветлёный барон любил в одиночестве гарцевать по сопкам, где всюду валялись черепа, скелеты и гниющие части обглоданных зверьём тел. В том месте обитал огромный филин, к которому Унгерн был чрезвычайно привязан. Однажды, не услышав любимого уханья, барон встревожился и, прискакав в казармы, отрядил дивизионного ветеринара, приказав найти филина и лечить его. Что и было исполнено.

Что же касается «жестокости» барона, которую вменяют ему многие красные и либеральные историки, то сам Унгерн сделал весьма примечательные пояснения оказавшемуся в его армии поляку Оссендовскому: «Некоторые из моих единомышленников не любят меня за строгость и даже, может быть, жестокость, не понимая того, что мы боремся не политической партией, а с сектой разрушителей всей современной культуры. Разве итальянцы не казнят членов «Чёрной руки»? Разве американцы не убивают электричеством анархистов-бомбометателей? Почему же мне не может быть позволено освободить мiр от тех, кто убивает душу народа? Мне – немцу, потомку крестоносцев и рыцарей? Против убийц я знаю одно только средство – смерть!»

Сидение в Даурии закончилось к осени 1920 года. Движимый дхармой Махагалы, фон Унгерн-Штернберг выступил в поход. Унгерн стремился к созданию «Великой Монголии» – в ней он видел первый шаг на пути к будущему обновлению  России и Европы. Будущее государство должно было стать эпицентром грядущих вселенских потрясений, первым шагом на долгом пути к «Новому Средневековью». Азиатская казачья дивизия перешла границу Монголии и заняла позиции на подступах к столице — Урге (ныне Улан-Батор). Урга была захвачена китайцами. Во дворце содержался под стражей Богдо-гэген, воплощение живого Будды, под давлением врага отрёкшийся от престола. Сразу китайцев выбить не удалось. 12-тысячный гарнизон регулярной армии пополнился тремя тысячами мобилизованных горожан. Двухтысячная дивизия Унгерна таяла в ходе отчаянных зимних боёв. Однако, благодаря полководческому таланту фон Унгерн-Штернберга, враги буддизма были повержены. 1 февраля 1921 года столицу удалось взять. 26 февраля состоялась коронация Богдо-гэгена. Унгерн получил от восстановленного монарха ханский титул, доступный лишь чингизидам по крови: «Возродивший государство великий батор, командующий». А также одарён был личным, с пальца богочеловека, рубиновым перстнем со священным знаком «суувастик».

Снова защищать буддизм Унгерну пришлось через несколько недель. На Ургу двинулся десятитысячный корпус генерала Чу Лицзяна. Махагала выступил навстречу, имея пять тысяч ополченцев, не желающих возвращения китайцев. Испытываемый защитниками дефицит патронов был восполнен благодаря русскому инженеру Лисовскому, освоившему способ лить пули из стекла. Летели они недалеко, но пробивали насквозь. Так состоялась крупнейшее за последние двести лет сражение на монгольской земле. В чистом поле сошлись пятнадцать тысяч человек. На вершине близлежащей сопки кружился ургинский лама, заклиная духов помочь в бою... Барон, лично водивший своих ополченцев в атаку, даже не был ранен. Потом на седле, чересседельных сумах, сбруе, халате и сапогах Унгерна насчитали более семидесяти следов от пуль. Китайцы были обращены в бегство. С приходом Унгерна для Монголии завершилась китайская оккупация, длившаяся более двух веков.

Летом 1921 года Унгерн отправился возвращать трон династии Романовых, восстанавливать единственно легитимную Царскую Власть. Недаром Унгерн считал Русских Государей наивысшим воплощением идеи Царизма, т.е. «соединения Божества и человеческой волей». Вообще любые свои действия барон Унгерн рассматривал как частные эпизоды одной Великой Борьбы с мiровой революцией, которой руководит международный иудаизм. Кстати, нет никакого сомнения в том, что если бы летом 1918 г. в Екатеринбурге нашлись офицеры подобные Унгерну, судьба Государя Николая II и всей Августейшей Семьи сложилась бы совершенно иначе. Недаром одним из любимых выражений барона было: «Всё можно сделать, была бы энергия».

За день до выступления Унгерн писал: «Я начинаю движение на север и на днях открою военные действия против большевиков. Как только мне удастся дать сильный и решительный толчок всем отрядам и лицам, мечтающим о борьбе с коммунистами, и когда я увижу планомерность поднятого в России выступления, а во главе движения  — честных и преданных людей, я перенесу свои действия в Монголию и сопредельные с ней области для окончательного восстановления династии Цинов, которую я рассматриваю как единственное орудие в борьбе с мiровой революцией…». Современники задавались вопросом: «Объявление войны большевистской России – что это? Великий подвиг или безумие?» Сам Унгерн рассчитывал на две вещи: Божий промысел и всенародную ненависть к коммунистам. Но в России, растерзаннойбольшевиками, барона поджидали хорошо подготовленные и вооруженные поклонники сатанинской красной пентаграммы. Народ, по обыкновению, безмолвствовал. Унгерн был предан собственными офицерами и пленен. Суд над ним, или вернее, судебный фарс, продолжался всего один день: 15 сентября 1921 г.

Судья Опарин: Гражданин Унгерн, вам предоставляется последнее слово.

Унгерн: Мне нечего сказать.

Расстреляли барона в тот же день. Место его захоронения до сих пор засекречено ФСБ РФ (предположительно, что это окраины нынешнего Новосибирска, бывшего Ново-Николаевска).

Верховный Суд современного квази-государства «Эрэфия» отказал барону в посмертной реабилитации. И прекрасно! Зачем ему она нужна от тех, с кем сам Унгерн поступил бы в соответствии с Приказом №15?

Закончим снова стихами А. Широпаева:

«Засыпай, Россия. Впереди

Новая земля — Гиперборея,

С чёрным коловратом на груди

Мчится окровавленный Майтрейя».


(Опричное Братство во имя св. преп. Иосифа Волоцкого)

 

  Rambler's Top100